Автобиографические заметки о налогопожирателях-2

Николай Андрющенко (г. Майкоп)

1980
Самым вороватым портом в СССР был Ленинград. В 1980 году в стране шло ликование по поводу Олимпиады и траур по Высоцкому. А у меня другой траур — свой. Закончили выгрузку рыбы, а 28 тонн пропали. Около 5500 тонн, которые в Калининграде выгрузили бы за двое суток, в Ленинграде выгружали почти месяц.
Стояли бы еще, если бы не пришел из МРХ* «раздолбон»: на промысле суда простаивают, а мы прохлаждаемся в культурной столице. И действительно, от музеев, ресторанов и экскурсий экипаж уже устал. Как там выгружали можно показать на единственном примере: пришла бригада грузчиков, выгрузили три стропа, четвертый завис — крановщик на команды не реагирует. Свистели, кричали – тишина, бригадир полез на кран – крановщик спит. Трюм закрыли – вот и вся суточная норма выгрузки в славном порту Ленинград. После ЦУ из Москвы остатки, почти тысячу тонн, выгрузили за сутки, и все — на грузовики, а это значит – в торговую сеть города.
Капитан Воеводин приказал: «Потерял — ищи!…» Взял я в помощники Галю Захаренко (ее за какую-то провинность понизили из бухгалтера в уборщицу) и принялся за расследование. За бумагами мы просидели всю ночь, но вычислили вора среди нашего экипажа — одного матроса по имени Николай, который стоял на счету, а так же номера грузовиков, на которых вывезли украденное и его количество.
Наши вычисления дали результат потому, что предварительно была проделана некоторая работа. Первое — имея африканский опыт выгрузки я приказал вахтенному у трапа записывать номера вагонов и грузовиков, на который выгружали рыбу, номер трюма и имя матроса-тальмана. Второе — капитан Воеводин за время стоянки в порту познакомился и подружился с одним местным капитаном БМРТ*, и тот подсказал одну идею, которую вместе, втроем осуществили. Пошли на проходную, и пока два капитана отвлекали пустопорожними разговорами постового милиционера, я успел скопировать журнал учета транспорта за последние сутки. И вся цепочка хищения стала ясной: наш матрос-ренегат Николай, милиционеры на проходной и тальманы «Рыбсбыта», и все поименно. Капитан Воеводин А.С. и 1-й помощник Козлов А.В. весь день проездили по городским отделениям милиции. Бесполезно — никто заявление о хищении не принял. Ответ примерно такой: «В городе трех революций воров нет…»
Капитан разозлился и наотрез отказался подписывать приемо-сдаточный акт — беспрецедентный поступок в морской практике. Приказал отдать швартовы и мы ушли вновь на БНБ*, к берегам Канады.
А через некоторое время стали приходить сообщения от жен — они деньги за предыдущий рейс получили полностью! Это означало, что демарш капитана не имел никаких последствий. И 28 тонн «пропавшей» рыбы нашлись. Капитан и 1-й помощник спрашивают у меня: «Как это понимать? Ты в курсе?»
Я молчу, якобы тоже ничего не понимаю. Я не признался им, что папку с документами с надежным человеком переправил жене в Калининград, а та — нашему куратору КГБ.
Пришли в Калининград, первым делом – в коммерческий отдел флота, для 2-го помощника он роднее родной жены. Там набросились на меня вопросами:
— Как это все понимать? Ушли из Ленинграда не подписав генеральный акт на выгрузку. Так не делается в морской коммерческой практике, это почти криминал. Проходит неделя – приезжает представитель «Рыбсбыта» и провозит чистый, без единого замечания и помарки акт. И такого не бывает, это невозможно.
Я отвечаю:
— Пока и я этого не знаю…
Слукавил, конечно. Затем встретился с нашим куратором.
— Как все получилось? — спрашиваю.
— Я трижды обращался к своему начальнику, тот отмахивался, мол, это не наше дело, а милицейское. Я ему говорю, что наш экипаж пострадал, помочь надо. Он наконец не выдержал и позвонил в Ленинград, кому конкретно – не знаю. Сказал примерно так: «У меня перед глазами лежит папка с документами, из которых видно, как ваша милиция обворовала наш транспорт. Если рыбу не найдете, папка, что у меня на столе, будет на столе Андропова».
Я сопоставил даты: на второй день примчались работники «Рыбсбыта» из Ленинграда и привезли акт.
Ну а Николай, матрос-ренегат, уволился и скрылся в глубине Пинских болот.
111
1981
23 февраля- 3 марта состоялся 26-й съезд КПСС. Накануне мы пришли в Калининград из Ла-Аваны* и канадской рыболовной зоны. В Ла-Аване нам погрузли 4 тонны мороженных лангустов. Но при этом не выдали никаких документов, ни коносамента, ни сертификата, ничего… Нонсенс в торговом мореплавании. Я обратился в представительство МРХ:
— Как и кому я буду сдавать этот безымянный груз? Ведь это контрабанда. Меня в Калининграде повяжут.
— Не волнуйся, все будет в порядке, в МРХ и в ЦК все все знают. Это подарок Брежневу от Фиделя в честь съезда.
Разумеется, этот груз я показал в манифесте, в каргоплане и в декларации. Ночью, во время выгрузки примчался ко мне взбаломошенный и перепуганный матрос, ответственный за тот трюм, где находился «подарок».
— Грузчики сломали решетку между трюмом и твиндеком, добрались до лангустов.
Нужно заметить, что указанная «решетка» представляла перекрытие из дубовых брусьев сечением 15х15 см. Это же надо иметь такую силу и смекалку, чтобы взломать такие брусья! Так им хотелось лангустов… Закрыли лаз трюма на замок вместе с воришками, вызвали милицию, воришек сдали.
После этого я позвонил в таможню, объяснил ситуацию:
— Надо срочно оформлять груз, выгружать на вагоны, пока они у борта, а то грузчики все растащат, Брежневу ничего не достанется…
Видимо, голос мой был столь тревожный, что примчался старший смены. Еще раз ему объяснил ситуацию подробно. Тот глубоко вздохнул:
— Эх, была не была. Давай бумаги, получай разрешение и отправляй в Москву.
Во время загрузки вагона поймали еще одного воришку, опять сдали в милицию. Утром прихожу на приходную, обращаюсь к старшему смены:
-Ну и где же наши воришки? Где они, и что с ними?
А старшой объясняет, что пришлось всех (!!!) отпустить, так как у одного из грузчиков жена беременная, лангустов просит. Ну, словно как в фильме «Чапаев»: брат Митька умирает, ухи просит…

1982
Западный СРЗ*, порт Клайпеда, борт ТР «Прибой», я – вахтенный 2-й помощник. Заявляются двое, не представились, но кто они – можно было определить безошибочно. И сразу же, без вступления:
— Правда ли, что у вас на корабле читают Солженицына?
— Первая половина вопроса – неправда, вторая – правда.
-???!
— Теплоход «Прибой» — не корабль, пушек у нас нет. Солженицына читал я.
Последовала очень длительная немая сцена.
— Где взял?
Я показал пальцем:
— Тут, в рундуке.
— Чья это каюта, кто тут живет?
— Это дежурная каюта, тут никто не живет, на последнем переходе жили 2 пассажира.
— Кто они, откуда?
— Не знаю, я – второй, отвечаю за груз, за экипаж и пассажиров отвечает старпом.
— А что за книга была? И где она сейчас?
— «Архипелаг ГУЛАГ». Выкинул в мусорный бак.
— А где этот бак?
— На палубе.
Не поленились, сходили посмотреть на «бак» — железный стамп цилиндрической формы, высотой в человеческий рост, диаметром чуть поменьше, забит ремонтным мусором.
— А зачем, почему выкинул?
— Врет ваш Солженицын, потому и выкинул.
— Он не наш. И почему решил, что врет?
— Нет, ваш, если вы его ищите, он вам нужен – значит – ваш. Почему он врет – я не знаю. Но я знаю об «Архипелаге» не меньше его. Я родился и вырос в поселке, в котором находился пересылочный пункт сибулонцев* и база снабжения всех лагерей Яйского района Кемеровской области. Все я видел и слушал с детства. Более того, моя дядя, старший брат отца, служил в НКВД, начинал во времена Менжинского. Отец служил в погранвойсках на реке Уссури, это тоже НКВД. Ушел на фронт добровольцем, был диверсантом, ранение получил не от шальной пули, он глаз потерял в рукопашной. И меня назвал в честь друга, который его спас. А ваши отцы где служили, где воевали, на каком фронте? В партизанах в тылу Красной армии?
— Ты не заговаривайся. Почему все же решил, что Солженицын врет?
— Хотя бы потому, что все цифры высосаны из пальца. Столько миллионов, что он называет, даже китайские женщины не нарожают.
— Книгу надо достать. А если мы прикажем…
— Это вы-то прикажете? Кому, мне, вахтенному помощнику? (я показал на повязку на рукаве) Вы видели, что написано на корме? — порт приписки Калининград. Пока я стою на этой палубе (я показал пальцем), никто кроме моего капитана мне приказать ничего не может, даже бог, даже если он докажет свое существование, даже если порт приписки будет Клайпеда. Если вы мне будете приказывать, то я прикажу вахтенному матросу спустить вас по трапу без кранцев, без страховочного конца, без беседочного узла. Все ступеньки своими ребрами посчитаете…
Оба вскочили ошарашенные, направились к выходу. Один из них угрожающе:
— Мы еще поговорим в другом месте.
— Я буду с вами говорить, когда вы научитесь говорить по-русски. Лабас герай*?
Через сутки примчался перепуганный Семен Семенович.
— Что ты наделал, что ты натворил! А если они будут жаловаться выше?
— Кому и на что они будут жаловаться? На самих себя? Приперлись два лабуса*, не представились ни вахтенному у трапа, ни мне, ни «здравствуй» и «лаба дена*». Я по телевизору видел, как министр Ишков поднимался на борт – морские обычаи и законы обязательны для всех. А эти два литовца, которые по-русски говорить не могут, вздумали командовать вахтенным помощником. Кому они пожалуются – Андропову? На что пожалуются – как их отцы присягали Гитлеру, потом служили лесным братьям, а сыновья служат в КГБ и стремятся быть святее папы римского.
Я пересказал подробно нашу «беседу», Семен Семенович успокоился и тут же уехал.
Прошло несколько месяцев и при очередной встрече я спросил о последствиях моей «беседы» с литовцами.
— Тебя этот Гондурас чешет? Если бы что-то было, то ты узнал бы одним из первых, не самый первый, а одним из первых. Успокойся.
Прошло очень много лет, собрались однажды за столом старички-моряки-пенсионеры. Разумеется, пошли разговоры и воспоминания о морском прошлом. Мой друг Никодимыч, литовский поляк, рассказал, что он работал на буксире «Гектор», на нем отвезли начальника промысла Ушакова и его штаб на отдых и отовариться в Берген. А в Бергене жил его знакомый поляк, бывший моряк, который женился и осел в Норвегии. У него в подвале были устроены сауна и перегонный куб. В Норвегии можно гнать что угодно и сколько угодно, но нельзя торговать и даже дарить спиртное, это строго наказуемо. И вот, этот Ушаков со штабом, вместо двух дней стоянки завис на 7 дней в том подвале. И по супермаркетам никто не ходил, хозяин все заказал через шипчандлера, что дешевле почти вдвое. Тот норвежский поляк свободно говорил и читал по-русски, имел большую библиотеку в доме, вероятно, он и снабдил Солженицыным и прочей литературой. Как начальник радиостанции он слышал и знал, что на промысле началась паника – исчез начальник промысла со всем штабом.
И я тоже вспомнил трагикомические подробности про того Ушакова. Начальник промысла Ушаков и его штаб закончили работу, должны были смениться и возвращаться домой на нашем судне – ТР «Прибой». На буксире ушли в Берген и исчезли. На промысле паника, мы загрузились, у нас простой, пора уходить, а важных пассажиров нет. Насилу вспомнил полное имя весьма оригинального капитана — Пеунков Василий Александрович. Дело в том, что на судне и даже в конторе он был известен под кличкой «капитан-сквозняк». Как собака породы лайка он не мог передвигаться пешком, только бегом. Он был способен с мостика сбежать на нижнюю палубу, к своим земляками из Вологды, к семейной паре, он — сварщик, она – прачка, хряпнуть рюмку водки, взлететь в радиорубку, закусить тем, что найдется в холодильнике у радистов, тут же позвонить из машины или из румпельного отделения, через минуту – уже на палубе, заглядывает в трюма. А ТР «Прибой» не лодочка на Яузе-реке: 16500 тонн водоизмещения, 152 м длины. А на переходе, в узкостях, он был способен до часу стоять неподвижно у рулевой тумбы, зато помощник и рулевой носились как угорелые выполняя его команды. У каждого судоводителя своя манера водить суда.
Когда Ушаков перешел к нам на борт, капитан не пошел его встречать, был на мостике. Ушаков поднялся на мостик и завел разговор в таком духе: я – начальник, я хочу то-то и то-то, а ты — капитан и обязан то-то и то-то. Я был в штурманской и весь разговор слышал.
Капитан ответил ему:
— Ты уже не начальник, а пассажир, кроме того, ты — говнюк, пьянь и вор. Мои матросы надрывали пупы, чтобы загрузиться быстрее, а ты украл у нас рабочее время и зарплату. Мы ждали тебя более трех суток. Где ты был, что ты делал столько время в Норвегии? Ты будешь жить там, где прикажет старпом. Более того, я запрещаю тебе появляться в кают-компании в моем присутствии.
Ушаков пытался его перебивать, возражать, возмущаться, но капитан был краток:
— Если будешь привередничать, то прикажу боцману поселить тебя в малярной под полубаком. А если тебе и этот вариант не подходит, то я расскажу матросам, кто ты есть на самом деле, и они тебя поселят в трюме при минус 18. И я буду нипричем – это будет справедливое возмущение пролетариата. А если на берегу вздумаешь жаловаться на меня – мои матросы и там тебя найдут. Пошел вон с глаз долой.
Вот такой получился «детектив про Солженицына»…

1982
Примерно полгода я проработал на ТР «Прибой» подменным 2-м помощником, за несколько дней до нового года меня отправили в отпуск. В отделе кадров, когда оформлял отпуск, вышла загвоздка, мол, подожди, для тебя есть новости. Новость заключалась в том, что из министерства пришло предложение — командировка на Кубу переводчиком. Я уточнил — где именно? Ответили — Мариель, Флота Кубана де Песка, работа не только переводчиком, а также инструктором в море. В том порту я уже бывал, потому немедленно согласился. Прошел все комиссии, собеседования и инструктажи, сижу и жду вызов на последний инструктаж в министерстве, так как 1 апреля я должен был приступить к работе в Мариеле. Вместо вызова из министерство пришла незнакомая девушка и принесла приглашение в психдиспансер. Я удивился — ведь там уже был, но тем не менее, явился к указанному сроку, к 09.00. И попал в лапы к врачу по имени Людмила Алексеевна, и началось непрерывное тестирование — нагрузка на мозги невероятная. Конечно, первым делом я спросил, зачем и почему меня сюда повторно вызвали. Врач объяснила: пришла бумага из МСЧ о моем неадекватном, взывающем поведении на судах, особенно в море, главврач приказала исследовать меня досконально, очень тщательно, чтобы не было никаких сомнений и нареканий со стороны диспансера. Потому вместо трех пациентов в один рабочий день она посвятит мне одному весь день. К 16 часам, без перерывов и обеда, я уже сломался и взмолился: ну дайте же хоть минут 10 на перекур, хоть вздохнуть свежим воздухом, мозги уже по швам трещат. Она:
— А ты не сбежишь?
— Да куда же я сбегу дальше Советского Союза?
Людмила Алексеевна рассмеялась и сказала:
— Ну иди, погуляй по Советскому Союзу.
После перекура она заявила:
— Ну и хватит на этом. Мне картина ясна. У тебя есть завистник и недруг, который сочинил эту пакостную бумагу на тебя. Жди, через полчаса ВКК.
На ВКК со мной долго не возились, просто проинструктировали:
— Нам картина ясна: кто-то в вашем отделе кадров точит на тебя зуб, у него есть связи в вашей МСЧ, и оттуда пришло это направление на обследование. В вашей санчасти нет специалистов, которые могут и имеют право поставить такой предположительный диагноз. Но с другой стороны — лечащий врач всегда прав, даже в том случае, если он не специалист и он не прав. Учти это и будь осторожен, не вздумай жаловаться в высшие инстанции, этим самым ты дашь повод твоему недругу для дальнейших преследований.
После чего секретарша на моих глазах запечатала в конверт один экземпляр заключения для передачи в МСЧ, а копию вручила мне. Какая-то надежда появилась — заключение было положительным. Заключение передал по адресу — главврачу, тот отправил на прием к невропатологу Апехтиной. Та списала меня на берег на год с диагнозом — астенический синдром.
Нетрудно понять, в какой растерянности я покинул ее кабинет. За советом и помощью обратился к своему соплавателю, судовому доктору Хубецову Николаю. Через несколько дней он позвонил и пригласил к себе домой. Пришел и вижу такую картину: 7 врачей разных специальностей, все судовые доктора, все осетины, и только одно исключение — один не осетин — русский, не моряк, гинеколог. Почему так много земляков вместе — оказалось, у Николая родился сын. И почему Николай меня позвал — он выкрал из регистратуры мою медицинскую карту. И тут же вслух прочел все последние записи. Раздался оглушительный хохот из 6 мужских осетинских медицинских глоток.
— Ты хоть знаешь, что значит этот диагноз? А как русский человек лечит обычно эту «болезнь»?
Конечно, тогда я этого не мог знать.
— Буквально с греческого это означает — психологическая усталость. А лечение таково: хорошая баня, сто грамм водки, сон не менее 8 часов. Вот все «лечение».
Неофициальный консилиум определил:
— астенический синдром — это не болезнь, не диагноз, а временное состояние человека;
— Апехтина — невропатолог, потому ставить такой «диагноз» она не вправе, она превысила свои полномочия;
— Апехтина — любовница Гожева (зам. начальника нашей базы по кадрам), выходит в море в выходные, валютные и прочие блатные рейсы;
— Апехтина действовала на основании клеветнической бумаги, которое направил ей Гожев.
Николай Хубецов добавил:
— Ну что ты нос повесил? У меня родится первый сын, у тебя — первая дочь. Радоваться жизни надо. А на счет работы не горюй — была бы шея, а ярмо найдется. Подожди немного, я обдумаю, сочиним вместе бумагу.
Примерно через неделю он меня вызвал и мы сочинили заявление на имя главврача. После чего последовала ВКК. Кто конкретно и сколько было в комиссии, не помню, да это и не важно, так как все, включая главврача, сидели опустив очи долу, а выступала, точнее, гавкала, одна из замов. Никаких результатов для себя я не добился, результат был в другом, — как мне сообщил Хубецов и его коллеги — главврач Горяев уволился и уехал во Владивосток, все руководство санчасти поменялось как в курятнике.
Как утопающий хватается за соломинку, так и я в той ситуации ухватился за Семена Семеновича, полагал (наивно?), что КГБ всесильно. Напросился на встречу, объяснил свое весьма странное положение. Тот ответил, что ему требуется несколько дней чтобы разобраться, изучить обстановку. И действительно, через 4 дня он меня вызвал. Не менее двух часов мы вдвоем гуляли кругами по улицам, носящим имена русских писателей, и разговаривали. И вот что я услышал, узнал из той беседы с Семена Семеновича: Гожев бывший служащий КГБ, его выперли за какой-то проступок, о нем осталась черная слава интригана и завистника, начальник Семена Семеновича, на просьбу помочь и посодействовать поморщился как от зубной боли и ответил примерно так: «не трогай говно чтобы оно не воняло», оказывается, Гожев периодически направляет в КГБ кляузы на кураторов, жалуясь, что они «плохо работают». Совет или наставление я получил такое: ни от главного капитана, ни от КГБ ко мне нет никаких замечаний и претензий, держись подальше от Гожева, не давай ему поводов для придирок и кляуз.
Ну, а дальше все развивалось в жанре трагикомедии. Главный капитан Радовинский устроил меня на работу диспетчером, что оказалось для меня очень важной жизненной и профессиональной школой. Мой тезка и соплаватель, Хубецов, терапевт и дерматолог (!!!), в качестве судового доктора выписал справку о том, что я «психически здоров». Гожев и его любовница Апехтина где-то временно отсутствовали, эта липа прошла и я вернулся в плавсостав через полгода, а не через год. В службе мореплавания капитаны меня к себе в команду не брали и шарахались от меня как от чумного: «Ведь он психушке побывал!» Взял только один, Селиванов, от которого штурмана шарахались из-за его очень тяжелого характера и завышенных требований по службе, считали самодуром (он вырос в капитаны в Дальневосточном морском пароходстве) взял меня 2-м помощником. С ним я сработался на отлично так как у нас обоих был один тот же принцип работы: ничего личного, только безопасность мореплавания и производственное задание, всё, что кроме – это мусор и лирика. Рейс получился очень трудным, ушли на 3 месяца, а вернулись через 7, выгружались в Теме, Ломе, Пуэнт-Нуаре, Порту, Гдыне, побывали на 5º южной широты (Конго) и 78º северной (Шпицберген). Капитан после такого издевательского рейса переругался с начальником базы и уволился, я его следы потерял.
После всей этой свистопляски себя чувствовал уверенно, так как за спиной была надежная защита. Так я ошибочно считал.
Капитан Пантак, который мечтал меня воспитать и сделать капитаном, чтобы после ухода на пенсию мне передать свой любимый «Актюбинск», умер.
Радовинский меня направил работать старпомом, но через три месяца Гожев это обнаружил, выкопал какой-то указ эпохи Петра I или чуть попозже, и приказ Радовинского отменил.
У самого Радовинского оказались сильные завистники, не давала покоя его успешная карьера — он должен был занять должность начальника базы флота. Но под соусом, что он еврей, его отправили в почетную ссылку в Афины, где он вскоре умер.
Так я потерял свою надежную опору.
Во время стоянки в Таллинне 1-й помощник по заданию Гожева на 5-й день стоянки вызвал и натравил на меня таможню. И она обнаружила ужасающую «контрабанду» — калькулятор копеечной стоимости и «Камасутру» на испанском. Сколько было шуму и радости у попа! Он не знал, что 10 дней у капитана лежит мое заявление на перевод в другую контору. То есть, напугал ежа голой попой.
Прошло много лет. И однажды на тротуаре мы чуть не столкнулись нос к носу с тем комиссаром. Он меня узнал первым и бросился на перерез улицы так, что едва не попал под трамвай. Знает кошка, чье мясо съела.
Прошло еще много лет. Случайно встретил Валентину Павловну, буфетчицу, мою соплавательницу по ТР «Муссон». Сообщает мне:
— А твой дружок сдох.
— У меня нет дружков, есть друзья и недруги.
— А Гожев?
— Откуда знаешь?
— А он был моим соседом по балкону. Он гадил всем до самой смерти. Сидел в кресле на балконе и швырял огрызки яблок в проходящих женщин.
Встречаться и общаться с Семеном Семеновичем приходилось много раз и всегда у меня возникал немой вопрос: а хотел ли и мог ли он мне помочь. И пришел к твердому убеждению, что хотел, но не мог. Он не был интриганом, а власти, достаточной для того, чтобы громко стукнуть кулаком по столу, у него не было.
Я знал, что я был далеко не единственной жертвой интриг Гожева. Но от этого легче не становилось. Достаточно привести два эпизода. Был такой молодой и успешный капитан по фамилии Кардаш (кто-то из его предков был венгром). По заданию Гожева 1-й помощник подсунул в его рабочую папку порножурнал. На проходной милиция его обыскала и обнаружила журнал. А это уже нарушение правил или канонов той эпохи — капитана обыскивать нельзя. Но Кардаш не растерялся и потребовал экспертизы, в результате его отпечатков пальцев на журнале не обнаружили. Дело замяли.
Однажды в очереди в кассу подслушал разговор.
— Что получаешь? За чем стоишь?
— Расчет. Увольняюсь…
— Как так? Ты ведь уже боцман! И вдруг увольняешься…
— Заболел я.
— Так лечись. Что за болезнь?
— Это неизлечимо. Болезнь Гожева называется.
И каков мой вывод из этой многолетней истории, подчеркиваю — именно мой. Всем известна сказка Чуковского о страшном, усатом таракане, которые испугались все звери. В данном случае испугались не таракана, а гигантскую двуногую вошь — это не ругань и не образное сравнение, Гожев действительно был внешне похож на гигантскую вошь и я в этом не виноват. Всесильное КГБ испугалось гениального подлеца и интригана-самоучки, заурядный завистник. Во все случаях, и в моем, и в увиденных, и в услышанных, мотив преследований у Гожева был один — зависть, и ничего более. А как гласит испанская пословица, алчность и зависть — болезни неизлечимые, умирают вместе человеком. Наконец сделал единственное доброе дело — сдох, и тем самым больше никому никакой пакости не сделает.
Очень часто можно услышать охи-вздохи: что поделаешь, такая была эпоха… С чем категорически не согласен и приведу такой пример: после одной из лекций у Льва Гумилева спросили о том, как он относится к Сталину, к советской власти, ведь он от них так пострадал. Гумилев взорвался:
— Причем тут Сталин и советская власть?! Писали доносы и кляузы на меня не Сталин, а мои ближайшие коллеги, которых я считал друзьями, а они оказались обыкновенными и подлыми завистниками…
Зависть — страшная болезнь, даже КГБ с ней не мог справиться.

1984
ТР «Янтарный» выгружался в порту Тема, Гана, у португальцев, а затем у англичан страна носила название Золотой берег. В Африке воровство всеобщее и всеобъемное почти как на Кубани. Порой не знаешь, кто и какую пакость готовит. Например: стоит на палубе негр, слушает музыку и двигается в такт музыки стоя на одном месте. Все думают, что он танцует, как бы не так — своей толстой верблюжьей пяткой он выкручивает бронзовую пробку замерной трубы из палубы. Потому Африка — это ад кромешный прежде всего для 2-го помощника.
Но у меня случайно обнаружилась лазейка — португальцы. Если при оформлении прихода видел темноволосого европейца, часто с бородой, или коричневого, а не черного, как прочие африканцы, то спрашивал:
-Falas português? (Говоришь по-португальски?)
-Sim, falo. (Да, говорю.)
Дело в том, что большинство ИТР в западноафриканских странах — португальцы и ангольцы. Если услышал «Sim», то 90% проблем уже было решено, а если к «Sim» добавить рыбку кило на 30-40 — тунца, барракуду, нигриту, то можно спокойно пить кофе по-адмиральски* в каюте и практиковаться в устной португальской речи. Этот напиток португальцам нравился, а «Наполеона», не торта, а коньяка у меня было в достаточном количестве.
В Гане не было португальцев, там была революция. За несколько месяцев до нашего захода капитан авиации Джерри Роллингс поднял в воздух свою эскадрилью и совершил революцию. Революция революцией, а есть всем хочется, потому контракт на поставку рыбопродукции обеими сторонами выполнялся неукоснительно.
На третий день утром к нам на борт прибыл собственной персоной сам мистер Камби — директор Government provision company государственной компании- грузополучателя, друг и соратник Джерри. Туземцы, завидев его, невольно вытягивались по стойке «смирно».
Разговор в каюте капитана:
— Проблемы с выгрузкой есть?
— Конечно, есть. Только одна, единственная — воровство груза.
— Но у вас же у трапа стоит вахтенный (watchman). Почему он не контролирует?
— Он здесь бессилен. Это вахтенный у трапа, а не watchman как вы говорите, у него нет ружья (rifle).
— Хорошо, будет вам watchman с ружьем.
На второе утро, с началом нового рабочего дня у трапа внизу появился солдат с винтовкой М-16 и чуть в сторонке — джип с солдатами во главе с сержантом.
Выгрузка продолжается, а между тем, один абориген пробрался в боцманскую кладовую, украл банку краски и скинул ее вниз, своему сообщнику. Солдат у трапа его заметил, окликнул, вор на секунду замешкался, этого было достаточно, чтобы солдат его настиг, ударил по шее прикладом и тот упал с причала в воду. Навсегда.
На лебедках тоже работали местные. Один негр преднамеренно раскачал строп с грузом и ударил его о фальшборт. Короба с мороженой рыбой попадали за борт и на причал. Мигом на рыбу набросилась толпа, которая стояла в стороне. Сержант что-то закричал — но никакого эффекта. Дал команду подчиненным, те выскочили из джипа и выпустили по толпе мародеров очереди. Крик, шум, стоны, кровь на причале, кто-то убежал, кто-то захромал, кто-то остался лежать. Сержант по «уоки-токи» вызвал грузовичок, солдаты скинули в него трупы, выгрузка продолжилась как будто ничего не произошло.
Далее, вочман с ружьем обнаружил в штанах у грузчика рыбину, ставриду, вытащил ее за хвост, располосовал живот снизу доверху. Если кто-то видел ставриду хотя бы на картинке, то сможет представить, какие страшные раны можно причинить крестообразными шипами этой рыбы.
Три дня спустя опять в каюте капитана трое, на этот раз третий — наш агент, спрашиваем у него:
— Что же у вас за порядки? Разумеется, с воровством бороться надо, но таким варварским способом…Пусть он вор, но он же человек, нельзя же лишать жизни людям за кило рыбы. А где полиция, почему ее не видно, почему охраняет порт армия, а не полиция?
— Это не наши люди. Это беженцы из Сахеля. Там засуха, голод, люди бегут сюда, на юг, в порт. Кому везет — работают грузчиками, подсобными рабочими. В день они получают столько, сколько стоит два фунта [0,8 кг] самой дешевой рыбы, ставриды. Убить гражданина Ганы — это преступление, а за этих — никому ничего не будет, они ведь беспаспортные. А с полицией Джерри сделал так…
И он показал жестом как откручивают и выбрасывают голову петуха.
— They are corrupted and decayed (Перевод не требуется, латинские слова cor-rumpere портить, повреждать, decadere — падать, упасть, стали международными). Джерри будет ее перестраивать, а пока этими вопросами занимается армия…
Мы выгрузились со многими злоключениями, больше в этой стране я не был, в СССР и России никогда и ничего про Гану не писали. И чем закончилась революция и перестройка — я не знаю.

Продолжение следует

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>