Однажды, 30 лет спустя. Часть II. Немецкий мотив

«Свой в доску» парень
В середине 80-х годов я, как ответственный за международные связи с иностранными партнерами, встречал гостя по имени Хартмут Р. из одного «родственного» издательства ГДР. И не только встречал, но и развлекал. В аэропорту, правда, я дал маху – встречал гостя в обычном зале прилета, а гость вышел через ВИП-зал. Но так или иначе, мы встретились. Гость оказался высоким парнем примерно моего возраста, к тому же хорошо говорившим по-русски. Мы сели в такси и поехали в город. Я соображал, хватит ли у меня денег на оплату такси, но Хартмут, словно прочитав мои мысли и зная о нашей «таксистской мафии», сказал:
— Не волнуйся, Саша, я оплачу проезд.
Вскоре я уже знал, что Хартмут – «свой в доску» парень, по образованию физик, он зимовал на нашей станции в Антарктиде, откуда и хорошее знание русского языка.
Утром следующего дня мы с женой зашли за ним в отель и пошли на прогулку по городу. Вышли на набережную реки Фонтанки. Хартмут прищелкнул языком и сказал:
— О, какая широкая у вас Нева.
Я улыбнулся: конечно, у них в Берлине Шпрее – как наш Обводный канал, хоть и считается судоходной рекой. И мы направились к настоящей Неве. По пути Хартмут попросил показать ему «типичный дворик Достоевского». Я свернул в первую же попавшуюся подворотню и сказал:
– Вот, смотри.
На следующий день у нас была запланирована поезка в Пушкин, в Екатерининский дворец. Я знал, что там вечно огромные очереди на вход, особенно летом, а потому решил подстраховаться. Дело в том, что моя двоюродная сестра Люба работала в Пушкине начальником пожарной охраны и, не раз появляясь во дворце с проверками как на особо охраняемом объекте, имела и «особые» отношения с администрацией. Я позвонил Любе, обрисовал ситуацию, попросил помочь. Она ответила:
– Ладно, как приедете, позвони мне на работу.
– ОК, диктуй телефон.
– Записывай, 02. Спросить Любовь Игнатьевну.
Такой номер я записывать, конечно, не стал, хотя и поблагодарил двоюродную сестру.
И вот, на следующий день мы были в Пушкине. Очередь начиналась на улице и на приличном расстоянии от входа. Мы зашли внутрь, и я просто объяснил женщине на контроле, что сопровождаю иностранца и попросил пропустить нас без очереди. И она пустила, а я еще раз убедился, что прямой и честный путь всегда короче, чем кривой и нечестный.
Я купил входные билеты и подошел к Хартмуту. Он в это время рассматривал щит, на котором под стеклом были выставлены вырезки из газет первых послевоенных лет. Я бегло обежал взглядом фотографии разрушенных войной дворцов. Одна фотография зацепила мое внимание. Конечно, газетные фотографии не блещут качеством, но я был абсолютно уверен, что вижу на ней свою мать. Я ткнул пальцем в фотографию и сказал Хартмуту:
– Смотри, это моя мать.
А потом я рассказал ему нехитрую историю своего рождения:
– Демобилизовавшись сразу после войны, мой отец вернулся в родной Ленинград, работал реставратором по металлу в Эрмитаже и в пушкинских дворцах. Во всяком случае, за то, что мы сейчас можем любоваться скульптурами Флоры и Геркулеса у входа в Камеронову галерею в Екатерининском дворце, стоит сказать «спасибо» и моему отцу – обе скульптуры были найдены в Германии на медеплавильном заводе в искореженном виде, бережно доставлены обратно в Пушкин и еще более бережно, руками, выправлены и водружены на законное место. Там, в Пушкине, на реставрационных работах «нулевого цикла» мой отец познакомился с моей матерью, и через некоторое время на свет появился я.
Хартмут стоял, как в воду опущенный. Соврешенно неожиданно он произнес:
– Скажи, Саша, вы ненавидите нас?
Я оторопел.
– За что?
– За все это – он обвел рукой весь стенд.
– Нет, конечно. Я родился после войны, как и ты, Хартмут. А сын за отца не в ответе.
Надеюсь, мои слова хоть немного успокоили его. А я все думал: «Насколько же крепко у них, у немцев, сидит в голове синдром раскаяния за ту безумную войну».
И мы пошли с экскурсией по дворцу. Когда экскурсовод рассказывала о пропавшей во время войны янтарной комнате, я еще не знал, что через 20 лет буду брать интервью у бригадира резчиков, которые занимались восстановлением так и не найденной янтарной комнаты. Работы близились к концу, но реставраторов не отпускали сомнения: попали ли они в цвет. Дело в том, что в распоряжении реставраторов были несколько довоенных фотографий янтарной комнаты, они давали представление о форме декора, но не о цвете, поскольку снимки были, естественно, черно-белыми.
Потом мы ездили в Петродворец. Я специально повез Хартмута на Комете, чтобы он увидел с воды красоту города и предместий. А заодно оценил удобство судна на подводных крыльях – у немцев таких нет.
Наконец, мы ходили на балет (уже не помню, какой именно) в Мариинский театр. И тут Хартмут снова проявил себя с неожиданной стороны. В перерыве мы, как и многие зрители, пошли в буфет, чтобы хоть как-то скрасить время. Тут я заметил, как какой-то «балетоман» из тех, у кого «пальцы врастопырку», съел конфету, а фантик бросил на пол, хотя урна была рядом. И Хартмут это тоже заметил. Он подошел, поднял фантик и бросил его в урну. Что это было? Привитая с детства привычка к немецкой аккуратности? Или внутренний протест против неаккуратности в храме искусства? Я думаю, и то, и другое.
Неделя пролетела быстро, и Хартмут улетел домой, предварительно записав наш с женой адрес.

Второе пришествие
И он выполнил свое намерение – прислал нам с женой приглашение в ГДР. По приглашению тогда, в 1987 году, выехать было удивительно легко, нас выпустили без всяких бюрократических проволочек.
В аэропорту Шёнефельд нас встретил Хартмут и повез на своей машине «аугсбург» в Берлин. Вскоре я узнал, что «аугсбург» — не самый худший автомобиль в ГДР. Наихудший – «трабант», самый народный автомобиль в ГДР: корпус из пластмассы, мотор сзади и вообще он сильно смахивал на наш «Запорожец», по крайней мере, размерами.
По дороге Хартмут объяснил нам, что жить мы будем на одной площадке с семьей его коллеги, Розиты. Соседи по лестничной площадке Розиты и Лютца куда-то уехали и оставили им ключи от своей квартиры. В этой квартире нас и опрелелили «на постой». Правда, из мебели в этой квартире стояла только двухспальная тахта, но мы и этим были довольны.
Жизнь на новой-старой квартире потекла с легким привкусом немецкой архаичности. Ровно в 18-00 раздавался звонок в дверь – нас приглашали на обед. За обедом текла неспешная застольная беседа. Я бы сказал, вынужденно-неспешная беседа. Моя жена, по натуре очень разговорчивая, произносила много всякой чепухи, я эту чепуху делил пополам и переводил на английский для Розиты, которая помимо немецкого, владела и английским. Розита, как мне кажется, мои слова тоже делила пополам и переводила на немецкий для мужа Лютца, который говорил только по-немецки. В конце этой цепочки Лютц неизменно произносил «Гут» и, собравшись с мыслями, говорил что-то в ответ. Розита переводила его слова на английский, я – с английского на на русский для жены. И так изо дня в день.
В один из выходных дней Хартмут повез меня на машине в Росток. Сначала мы объехали вдоль Берлинской стены весь Западный Берлин, затем выехали на автобан, ведущий на север, и, заметно ускорившись, через два часа были в Ростоке. Это Ганзейский портовый город у побережья Балтийского моря, крупнейший на территории федеральной земли Мекленбург – Передняя Померания. Архитектурной доминантой города является лютеранская, Церковь Святого Петра (нем. Petrikirche). Строительство церкви началось в середине XIV столетия на месте маленькой церкви, построенной в 1252 году. Строение предстваляет собой базилику в стиле кирпичной готики, что характерно для севера Германии ганзейского периода. Шпиль церкви имел высоту 127 м, но был поврежден ударом молнии в 1543 году. К 1578 году был построен новый шпиль высотой 117 м. Во Вторую мировую войну здание было повреждено, но отреставрировано в мирное время. В 1960-е годы интерьер церкви расписал местный художник Лотар Манневиц.
Осмотрев Петрикирхе изнутри и снаружи, мы прошлись по узким улочкам Ростока и поехали домой, в Берлин. На обратном пути Хартмут решил блеснуть своим знанием топонимики и рассказал, что Росток – славянское слово, производное от «растекаться», поскольку город стоит в устье реки где она растекается на два рукава. Я это знал – когда-то увлекался этимологией и топонимикой – и от себя добавил еще один пример славянского присутствия на землях современной Германии. Это город Лейпциг. Немецкие ученые-филологи, сколько ни искали, так и не нашли немецких корней в этом названии, зато само собой «лезет» славянское слово Липецк. Скорее всего, название было дано еще до разделения славян на южных, восточных и западных в I тысячелетии до н.э., в эпоху Великого переселения народов. Местом образования славян считается территория от реки Одер на западе до Карпатских гор на востоке. Так что Лейпциг вполне мог изначально быть славянским поселением Липецк. Придя на эти земли, немцы (или их предшественники готы) не стали придумывать новое название населенному пункту, они просто приспособили старое к своему языку. Так Липецк превратился в Лейпциг.
А потом мы ездили в Сан-Суси́ (в переводе с французского «без забот») — самый известный дворец Фридриха Великого, расположенный в восточной части одноименного парка в Потсдаме. По поводу парка скажу: если один глаз прищурить, а другой закрыть, то его еще можно кое-как сравнить с нижним парком в Петергофе при условии, что в нем будут выключены все фонтаны. А что касается самого дворца Фридриха Великого, ой как мне его жалко. Обстановка убого-пуританская в сравнении с роскошью Петродворца, декор – никакой позолоты. Я, конечно, ничего этого не сказал Хартмуту, чтобы не обижать его.
В следующие выходные мы с женой впервые поехали в самостоятельное путешествие – на поезде в Дрезден. Через два с половиной часа езды мы вышли из поезда, города не знаем, куда идти – понятия не имеем. Я обратился к какой-то женщине, спросил по-английски, как найти Дрезденскую галерею. На удивление, она ответила нам по-русски – показала на пальцах и сказала словами, как идти. По обилию шипящих я понял, что она полька. Встретить в немецком городе русскоговорящую польку – огромная удача. Мы сердечно распрощались с ней и пошли указанным путем.
По дороге мы прошли квартал, оставленный городскими властями в виде руин после варварской англо-американской бомбардировки Дрездена 13-14 февраля 1945 года. Жуткое зрелище. Мне даже показалось, что аналогичный естественный памятник блокадным обстрелам и бомбежкам надо было оставить в Ленинграде.
И вот мы у Дрезденской галери. Напротив – мост через Эльбу, который я хорошо помнил по фильму «Встреча на Эльбе». Мост был построен в 1891-1893 годах и назван в честь короля Августа Сильного. Второе название – «Голубое чудо» (нем. Blaues Wunder). Он соединяет две исторические части города – Блазевиц и Лошвиц. Это любимый мост горожан. Все шествия и праздники обязательно проходят через него.
Дрезденская картинная галерея (правильное название Галерея старых мастеров (нем. Gemäldegalerie Alte Meister)— собрание из примерно 750 картин старых мастеров. И в этом изюминка коллекции. Конечно, 750 полотен – это пшик по сравнению с необъятными сокровищами нашего Эрмитажа. Но для классических работ европейских мастеров только 15-18 веков цифра не такая уж скромная.
111
Конечно, центральное место в экспозиции занимает «Сикстинская Мадонна» Рафаэля Санти – полотно, прославившее эту галерею. Эта картина считается одной из самых выдающихся работ мастера. Святая изображена на картине в полный рост с Иисусом на руках, она стоит на небесах и будто делает шаг вперед, навстречу зрителю. Ее взгляд устремлен прямо на нас, так что невозможно не только пройти мимо, но и отвести взгляд от этого полотна. На картине также изображены папа Сикст II и Святая Варвара. На переднем плане изображены два младенца-ангела, задумчиво оперевшихся на раму картины. Поражает простота и естественность позы Мадонны, тонкие черты лица и такой пронзительный взгляд! Единственное, что смущало, это размещение некоторых картин вторым рядом, почти под потолком. Из-за лакировки они бликуют, и рассмотреть их как следует трудно.
Назад, к вокзалу, мы возвращались той же дорогой. Обычно я хорошо запоминаю однажды пройденный путь, но тут зрительная память подвела меня. На трамвайной остановке я увидел офицена армии ГДР, подошел, набрал полные легкие воздуха и выдал только что сконструированную фразу: «Нах хаубтбанхофф битте». Немец округлил и без того круглые глаза и ответил вопросом: «Вас?». Я понял, что он ничего не понял и что дальше его мучить бесполезно. К счастью, тут у меня наступило просветление зрительной памяти, и мы быстро дошли до влкзала, а еще через три часа были уже в Берлине. От усталости и массы впечатлений мы легли на тахту и тут же уснули, так что не услышали даже шестичасового звонка в дверь.
И вот пришло время уезжать домой. Накануне вечером Лютц, Розита и Хартмут устроили нам маленькую отвальную – пригласили в кабачок типа «Элефант», где можно пить, что угодно, хоть пиво, хоть вино, и есть тоже, что угодно. Разговор шел по «спиральной» схеме – моя жена – я – Розита – Лютц и обратно. И вдруг, после третьего бокала вина, я с удивлением замечаю, что каждый разговаривает с каждым, и все друг друга понимают! Такого «алкогольного интернационала» я не видел ни до, ни после.
На прощание Хартмут сделал подарок моей жене – заказал ей очки с очень редкими диоптриями, каких у нас в СССР не было.
Конец у этой истории грустный: вскоре Лютц развелся с Розитой, а я – со своей женой.

Старый друг лучше новых двух
А через 10 лет, в 1997 году, я поехал с автобусной экскурсией по Европе. Выехали мы из Бреста, пересекли польскую границу, всю Польшу, включая Варшаву, почему-то проехали без единой остановки и въехали в Германию. Первая большая остановка – Берлин.
Наш автобус остановился на паркинге около Александр-плац, мы вышли и отправились в пешеходную экскурсию. Прошли мимо чемоданообразных правительственных построек, свернули на Унтер-ден-Линден (главная улица Берлина), дошли до Бранденбургских ворот (Берлинской стены уже не было) и направились осматривать Рейхстаг. Но мне не нравилась идея осматривать «облагороженное» здание – с него убрали все надписи, сделанные советскими солдатами сразу после взятия Рейхстага. Поэтому я подошел к гиду и сказал, что хочу навестить старого друга. Она согласилась отпустить меня, но предупредила строго-настрого, чтобы я был в автобусе не позднее 23-00. Иначе автобус уедет, ждать не будет. Я сказал свое обычное «Слово кабальеро» и пошел искать улицу Альбрехт-штрассе, дом 15.
По карте я нашел ее быстро – перешел через мост, и вот она. Рядом с дверью колонка табличек с фамилиями жильцов и кнопками рядом. Номеров квартир у немцев нет. Жму на нужную кнопку, отвечает женский голос. Это жена Хартмута Беата. Обращаюсь к ней по-английски, она английский знает. Спрашиваю, дома ли Хартмут. Она отвечает «Нет, он еще на работе», но дверь открывает. Вхожу, поднимаюсь на второй этаж, здороваюсь с Беатой. Она занимается чем-то на кухне. Говорит, что Хартмут будет примерно через час, и это время я могу погулять по городу.
Я вышел и двинулся по Альбрехт-штрассе. Какая удивительная улица! Здесь все прямо-таки дышит старым, довоенным Берлином. Кажется, вот здесь Лиознова снимала сцену встречи Штирлица с Борманом, а там Штирлиц вез из больницы радистку Кэт. Вспомнилась даже история, которую когда-то рассказывал мой отец. Будучи коренным ленинградцем, он был призван в действующую армию из блокадного Ленинграда, после прорыва блокады участвовал в освобождении Польши, за что получил медаль, а закончил войну в мае 1945 года в Берлине. Вот именно в Берлине и произошел этот случай. Там отец чуть не лишился жизни. Группа солдат определилась на постой в один типичный немецкий дом. Поспать на настоящих кроватях после долгих лет окопной жизни – это мечта каждого солдата. Сон был крепким, но недолгим. Отца разбудил звук выстрела. Перед кроватью оседал на пол эсэсовец с кинжалом в руке, а позади, в дверях, стояла фрау, хозяйка квартиры, с дымящимся дамским пистолетом. Логика первых дней послевоенной жизни была простая: зачем хозяйке проблемы с военной комендатурой, если из всех окон города уже были вывешены белые простыни?
Когда я возвращался в квартиру Хартмута, если честно, были у меня сомнения, не сломалась ли вместе с Берлинской стеной и наша дружба. Нет, Хартмут встретил меня на лестничной площадке и сразу обнял. Мы сидели втроем в комнате с высокими потолками, потягивали вкусное вино и разговаривали. В том числе, и о политике. Хартмут спросил:
— Саша, что у вас делается в Чечне?
Я попытался объсянить как можно популярнее:
Видишь ли, на Кавказе есть страны цивилизованные, такие как Грузия, Армения, Азербайджан, а есть дикие, как Чечня. Чеченцы живут по законам рабовладельческого строя и не хотят возвращаться к нормальной жизни. Отсюда и вооруженный конфликт (речь о первой чеченской войне). Он, скорее всего, не поверил мне, поскольку проворчал под нос что-то про «советскую пропаганду». Я мог бы ответить ему парой слов про западную пропаганду, но не хотелось портить чудесный вечер.
Каждое предложение я говорил по-русски и сразу переводил на английский, чтобы Беата не чувствовала себя «не в своей тарелке».
Потом я попросил Хартмута позвонить по одному номеру в Нюрнберг. Он взял у меня бумажку с номером и стал набирать. Однако на том конце были длинные гудки – номер не отвечал.
Это отдельная история. Был у меня друг, Саша В., с которым я просидел в школе за одной партой 10 лет, от звонка до звонка. Он сочинял стихи и, видимо, считал себя поэтом, но, если честно, мне его стихи не нравились. По моему мнению, поэзия должна «глаголом жечь сердца людей», а у него получалась какая-то лирика, «лютики-цветочки». И до чеканных фраз Маяковского и Высоцкого ему было далеко.
Потом он женился, и я отлично помню, как теща, изрядно поднабравшись, кричала на весь банкетный зал:
— Мы с Машенькой вышли замуж за еврея только для того, чтобы уехать из СССР!
Правдами или неправдами, а жена с думя детьми уехала на ПМЖ в Германию, но Саша сказал:
— Это моя страна, и я буду в ней жить.
И остался. Но вот жить у него не получилось – он начал пить. Когда об этом узнали его жена и дети, они вывезли Сашу в Германию и определили в клинику, специализирующуюся на лечении от алкоголизма. Но Саша сбежал из этой клиники и продолжил пить. Вот ему я и пытался дозвониться. Увы, тогда я еще не знал, что Саши уже нет в живых. Водка извела его. Так закончил земной путь русский еврей – под немецким забором.
За разговорами я и не зметил, как пролетело время. Смотрю на часы – без четверти 11. Начинаю быстро собираться. Хартмут говорит «Я провожу». И мы побежали к ближайшей остановке S-бана. Это у них надземная железная дорога так называется, в отличие от U-бана – подземной дороги, или, по-просту, метро. Причем S-бан был построен в Берлине еще до войны, у нас же в Москве Собянин еще только задумывает первый радиус S-бана. В вагоне Хартмут приложил к электронному «компостеру» свою карточку, сказал, что заплатил и за меня, и через 15 минут мы вышли на остановке «Александр-плац». И снова побежали, к паркингу.
Подбегаем – на паркинге никого, ни единой машины. Часы показывали 23-15. Сердце ёкнуло – все, автобус уехал, и что я буду делать дальше – понятия не имею. Тут я вспомнил, что на этом месте было два паркинга, и побежал ко второму. Там тоже пугающая пустота, но в самом дальнем углу я заметил слабое свечение, и побежал в ту сторону. Оказалось, это внутренее освещение нашего автобуса. Я подошел к гиду – она сидела на ступеньке передней двери – и извинился за опоздание. Тут подбежал и Хартмут и с ходу начал объяснять по-русски гиду, что это он виноват в том, что я задержался. Мы обнялись, и Хартмут спросил:
— Саша, мы еще увидимся?
Я ответил почему-то по-английски:
May be. In another 10 years.
Затем я вошел в автобус. Вокруг – звенящая тишина человеческого напряжения. Я сказал единственное, что можно было сказать в данной ситуации:
— Простите меня за то, что заставил себя ждать.
Никто не откликнулся, но сразу по автобусу поползли тихие разговоры, и я понял, что прощен.
Увы, мы не встретились ни через 10, ни через 20 лет. Но я уверен, что если когда-нибудь судьба снова забросит меня в Берлин, я найду в старинном доме на Альбрехт-штрассе, такой же теплый прием.
Автобус заурчал двигателем и поехал дальше колесить по Европе. Мы выезжали из Берлина по Унтер-ден-Линден. Я обратил внимание, что в пятницу (а это была пятница) ярко освещенная улица бывшего Восточного Берлина полна гуляющих горожан. Гуляют целыми семьями, с детьми и собаками. Но когда мы проехали Бранденбургские ворота, картина кардинально изменилась. Никакого уличного освещения – только тусклый свет от витрин бесконечных пабов, а вместо гуляющих горожан – шпалеры из проституток. И я убедился, что падение Берлинской стены не стало для немцев объединяющим фактором. Немцы как были, так и остались восточными и западными.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *