Тарас Бульба, второе пришествие. Почти Н.В.Гоголь

Бульба вдруг проснулся и вскочил. Разбудила его среди ночи резкая вонь от горящей резины. Он вышел во двор и сразу заметил, что чистое звездное небо заволок черный дым.  «Неладно что-то в стольном граде Киеве» – смекнул он и пошел напоить своего коня Черта. Через пол часа у крыльца стоял уже оседланный конь. Бульба вскочил на своего Черта, который бешено отшатнулся, почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, потому что Тарас был чрезвычайно тяжел и толст. Однако казакин сукна яркого, как огонь, он опоясал узорчатым поясом; чеканные турецкие пистолеты были задвинуты за пояс; сабля брякала по ногам.

День был серый; зелень сверкала ярко, но птицы щебетали как-то вразлад. Он, проехавши, оглянулся назад; хутор как будто ушел в землю; только видны были над землей две трубы скромного домика да вершины дерев. Вот уже один только шест над колодцем с привязанным вверху колесом от телеги одиноко торчит в небе; уже равнина, которую он проехал, кажется издали горою и все собою закрыла.

Путешественник ехал без всяких приключений. Нигде не попадались ему деревья, все та же бесконечная, вольная, прекрасная степь.

В воздухе вдруг захолодело; он почувствовал близость Днепра. Вот он сверкает вдали и темною полосою отделился от горизонта. Он веял холодными волнами и расстилался ближе, ближе и, наконец, обхватил половину всей поверхности земли.

Вечером следующего дня Тарас въехал в город через южные ворота. Что за удивительная картина предстала его взору! Толпы парубков, а местами и дивчин, с факелами в руках, все узкоплечие и с тонкими куриными шеями, многие хмельные, а потому неразумные, прыгали на площади, приговаривая в такт прыжкам: «Москаляку на гиляку, москаляку на гиляку…». А почтенные горожане, вместо того чтобы всыпать им нагайкой по первое число по тому самому месту, пробирались домой по стеночке, по стеночке, по стеночке…

222

Тарас приосанился, стянул на себе покрепче пояс и гордо провел рукою по усам. Легким движением плеча растолкав себе дорогу, он вышел в середину круга и, сняв папаху, сказал:

– Позвольте, панове, речь держать!

– Держи! – ответил тот, что постарше, ему польстило обращение «панове».

– Хочется мне вам сказать, панове, что такое есть наше товарищество. Вы слышали от отцов и дедов, в какой чести у всех была земля наша: и грекам дала знать себя, и с Царьграда брала червонцы, и города были пышные, и храмы, и князья, князья русского рода, свои князья, а не католические недоверки. Вот в какое время подали мы, товарищи, руку на братство! Вот на чем стоит наше товарищество! Нет уз святее товарищества! Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было таких товарищей.

– А нынче что? – закончил мысль Тарас. – Все пропало, все загубили бусурманы американьские. И что это за нация такая, у которой даже языка своего нет, а весь мир учить жить норовит!

Народ весь стеснился в одну кучу.

Европа нам поможет – пискнул один тощенький.

– А что, сынку, много помогли тебе ляхи? Или, может, президент американьский прислал тебе самолет денег?

– Ни гроша – неохотно признался тощенький под громогласный хохот собравшихся.

– Вот то-то, – подытожил Тарас.

– Знаю, подло завелось теперь на земле нашей. Перенимают черт знает какие бусурманские обычаи; гнушаются языком своим, все норовят сказать если не «на мове», то по-аглицки; свой с своим не хочет говорить; свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке, а паскудная милость польского магната, который желтым чеботом своим бьет их в морду, дороже для них всякого братства. Но у последнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, крупица русского чувства. И проснется оно когда-нибудь, и ударится он, горемычный, об полы руками, схватит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь свою.

– А вера, – не унимался Тарас.

– А что вера?

– Что вы сделали с верой нашей православной?

– У нас вера православная!

– Так-то оно так, православная, да только такая пора теперь завелась, что уже церкви святые  не наши. И родились, и крестились, еще не видали такого. Раскольники захватили святые храмы и служат они не Богу, а Золотому тельцу. Вот какие дела в Украйне, панове!

– И еще одно, господа-панове. Вы посмотрите получше, кого вы управлять собой поставили!  Хоть у него есть и хутора, и усадьбы, и четыре замка, и стеновой земли до самого Шклова, а шинкарь, он и есть шинкарь, и шинкарем помрет. И где это видано, чтобы хвост головой правил?

– Брешешь, свиное ухо! – выкрикнул старший.

– Брешет собака, – отрезал Тарас. – А что ж вы делали сами? Как же вы попустили такому беззаконию? Да и – нечего греха таить – были тоже собаки и между нашими, уж приняли их веру в долларии. Скажите честно, вы на Майдане за деньги стояли или за конфеты? Так продать! Продать веру! Продать своих…

Всколебалась вся толпа. Сначала пронеслось по всему берегу молчание, подобное тому, как бывает перед свирепою бурею, а потом вдруг поднялись речи, и весь заговорил круг.

– Перевешать всю богатую жидову! – раздалось из толпы. – Перетопить их всех, поганцев, в Днепре!

– А скажи-ка, дядько, спросил вдруг один из хлопцев, – когда на нашей земле мир будет? Забодала уже война со своим народом.

– А тогда, когда на нашей земле дурней не станет вроде тебя, – смело ответил Тарас. – особенно в Раде и в правительстве.

– А-а-а! – заверещал старший, потрясая в воздухе красно-черным знаменем с надписью «Правiй сектор», – Вот он, русский шпион, диверсант, сепаратист и террорист! И тут же усердно затянул прежнее «Москаляку на гиляку!».

– Ну что ж, считайте меня москалем, – сказал Тарас и распрямился так, что папаха его взвилась на две головы выше всех собравшихся. – Показывайте, где тут ваша гиляка! Давно уже просил я у бога, чтобы если придется кончать жизнь, то чтобы кончить ее за святое христианское дело. Так оно и случилось. Славнейшей кончины уже не будет в другом месте для старого козака.

Задумались все и молчали долго, как будто теснимые каким-то тяжелым предвестием.

– Помяните же прощальное мое слово (Тарас торопился высказать все сокровенное, так как чувствовал близкую смерть свою; при сем голос его вырос, подымался выше, принял неведомую силу, – и смутились все от пророческих слов): перед смертным часом своим вы вспомните меня! Думаете, купили спокойствие и мир; думаете, пановать станете? Будете пановать другим панованьем: по приговору международного суда воздастся каждому по заслугам его, сдерут с вашей головы кожу, набьют ее гречаною половою, и долго будут видеть ее по всем ярмаркам!

– Не посмеют, мы же за Украйну, – начал оправдываться кто-то из задних рядов.

– А те, кто сгинул безвинно от вашей руки на той проклятой войне, те не за Украйну погибли? Все они бились за клочок своей земли!

У старшего размышления были куда более приземленные: он чувствовал, что с каждым словом Тараса власть его над толпой прыщавых подростков улетучивается. С этим надо срочно кончать. Но как? Ну не строить же для старго дурня-козака в центре Киева гиляку (виселицу). А потому он достал из багажника машины более привычное, уже испытанное и подходящее случаю орудие – бейсбольную биту.

– Прощайте, паны-братья, товарищи! Пусть же стоит на вечные времена православная земля и будет ей вечная честь! Думаете, есть что-нибудь на свете, чего бы побоялся козак? Постойте же, придет время, узнаете вы, что такое православная русская вера! Уже и теперь чуют дальние и близкие народы: подымается из Русской земли свой правитель, и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!..

И зажмурил Тарас ослабшие свои очи, и вынеслась козацкая душа из сурового тела. Подняли ее ангелы под руки и понесли к небесам.

Александр Альбов

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>